Европейский конгресс литераторов Фестиваль "Славянские традиции"
Главная | Дорошенко Николай Иванович | Регистрация | Вход
 
Вторник, 25.07.2017, 11:47
Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта
Категории раздела
Фестиваль "Славянские традиции-2009" [26]
Фестиваль "Славянские традиции-2010" [31]
Фестиваль "Славянские традиции-2011" [36]
Фестиваль "Славянские традиции-2012" [5]
Фестиваль "Славянские традиции-2013" [0]
Фестиваль "Славянские традиции-2014" [0]
Фестиваль "Славянские традиции-2015" [0]
Фестиваль "Славянские традиции-2016" [0]
Фестиваль "Славянские традиции-2017" [0]
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 483
Статистика

Онлайн всего: 5
Гостей: 5
Пользователей: 0


Дорошенко Николай Иванович - прозаик, лауреат Большой литературной премии (за повесть «Запретный художник»), премии им. И.А. Гончарова (за повести «Ушедшие» и «Сила чувств»). Секретарь правления Союза писателей России, главный редактор газеты «Российский писатель». Живет в Москве.

 

ОНО

 

Наша улица в огромном, аж на триста дворов, селе одним концом выглядывала и на лужок, где  всегда паслись выпущенные на отдых лошади и гусиные стада, а другим упиралась в проточный пруд, где, по преданию, жил огромный сом, поворовывающий гусят и утят. А за нашим огородом начинался сада, в котором можно было бы заблудиться, если б яблони там не стояли безукоризненно прямыми шеренгами. И еще серой грунтовой лентой вытекал меж наших хат за далекую линию горизонта Глушковский шлях.

Мы в своем дошкольном возрасте использовали свое географическое преимущество на полную катушку. Приходили на лужок, свистом подманивали лошадей и, угостив их хлебушком, освобождали от пут, заводили в канавку, чтобы проще было вскарабкиваться на их терпеливые спины, и казаковали, пока сам конюх или просто кто-то из взрослых не начинал шуметь: "Н-н-ну, крапивы ж в штаны напихаю вам!” А в пруду мы мутили воду, и всплывающих на поверхность щук да угрей брали голыми руками и приносили домой в качестве оброка за свое слишком уж вольное житье. По шляху же мы догоняли друг дружку на почти самодельных велосипедах. И хотя в моем  велосипеде звездочка была кривулякой, так что цепь постоянно спадала, я из последних сил старался возвращаться со шляха не самым последним.

Бывало так, что счастливцы с прямыми звездочками и с не латаными шинами отрывались вперед на слишком значительное расстояние. И тогда остальные делали вид, что ни за кем не гонятся, просто едут за Бугор,  например, аж до Окопа. Так что самые быстрые, усмирившись, возвращались к общей компании. А доехав до Окопа, сначала мы молча глядели в его тревожное, заросшее иван-чаем нутро. Затем  доставали мы свои ножички и торопливо выковыривали с еще не доразмытого дождями бруствера свинцовые пули и медные гильзы.

 У меня этих пуль и гильз к тому времени накопилось с полкармана. А самою ценною моей находкой были немного приржавевшая немецкая финка и осколок гранаты.

Еще на нашей улице – окна в окна с моим домом – жила баба Миланья. Ей было лет под сорок, но её серая суконная шаль зимой и темный, ниже бровей, платок летом, а так же безмолвная её неулыбчивость свидетельствовали, что она – уже старуха.

Иногда баба Миланья вдруг словно бы оживала и начинала заманить кого-нибудь из нас к себе в дом. Но так, чтобы наши матери не знали об этом. Я побаивался ее в этот миг пристального и жадного взгляда.

Еще страшнее было ночью сквозь открытое окно слышать, как из кривенькой её избешки доносится страшный, прямо-таки нечеловеческий вой.

Но однажды она показала мне целую горсть конфет. И я не удержался, зашел в ее жутковатое жилище. И съел яичницу, наскоро ею приготовленную. Затем торопливо (потому что она своих страшных глаз с меня не сводила) вымакал черным самопечным хлебом целое блюдце меда. Затем, выпив кружку колодезной воды, я получил в подарок и конфеты. На прощание она вдруг очень уж цепко обняла меня и чмокнула в лоб с таким жаром, что я до своей калитки добежал в один прыжок. А моя мать сразу же догадалась, откуда у меня конфеты. И сказала отцу:

– Если Миланья не свыкнется, то оно её допечет...

– Допечет, – согласился отец. А затем, посчитав на пальцах, добавил: – Уже, считай, настоящим парубком стал бы её хлопчик...

Из их же рассказов я знал, что мужа бабы Миланьи – с детства хромого, непригодного к войне – за то, что он наведавшимся к нему ночью партизанам полкоробка спичек дал, немцы повесили на ветке старого клена. А их мальчонка, спрятавшийся было в лопухах, вдруг выскочил, на немцев набросился; те его начали отпихивать, затем один немец, с досады  видимо, чуть прикладом по голове его задел, и, как затем Миланья над ним ни убивалась, он уже не ожил. А один раз уже не немцы, а мадьяры даже и хату бабе Миланье как бы в шутку подожгли. Но, обезумев от ужаса, сумела-таки она покидать горящие кули с крыши; так что верхние венцы её избёшки только в одном месте чуть-чуть  обуглились. И выправила она свое жилище сама же.

Однажды мы в очередной раз приехали к Окопу. Поскольку погода в тот день стояла жаркая, то, спешившись, мы долго вытирали взмокшие лица подолами своих рубах. Но облегчения не почувствовали даже после того, как попадали на землю. Потому что и из земли сквозь упругую да густую траву пробивался один лишь горячий дух.

Мы лежали и слушали, как в траве масляно скворчат кузнечики, млеют пчелиные гулы. И с неба в глаза нам, как искрой, нескончаемо посверкивал своею  песней жаворонок.

Некий особо тяжелый шмель вдруг прогудел над моим лицом, и вся великая надсада его словно бы застряла в моих ушах. Только когда хлопцы, как суслики, вдруг высунули головы из травы и тоже стали прислушиваться, я понял, что это уже не шмель гудит, а нечто иное.

Еле слышно погудев, оно затем тихонько загыкало: "Г-г-ык, г-г-гык...”, затем сипловатенько запищало: "И-и-и...”, затем пришмыгнуло, затем вдруг полоумно завыло...

Мы вскочили. Намагниченные страхом, все-таки заглянули в Окоп. И увидели на его дне плашмя опрокинутую бабу Миланью. Скребла она по-паучьи растопыренными пальцами затрухлявившуюся с войны землю, а когда трава попадалась ей, выскубала она и траву. И при этом уже не гыкала, не сипела, а только что есть мочи выла.

Я уже хотел было крикнуть: "Баба Миланья, да ты чего!” – но справа от меня диковато молчал Юрич, а слева молчал белый, как мел, Вася Железяка. И Ваня Косточка, стоявший спереди от меня (худющий и похожий на стрекозу), тоже не шевелился.

Через сколько-то секунд вот так, в полуобморочном безмолвии, мы затем взялись за рули своих велосипедов и, как привидения, полетели прочь.

– Мамо! Мамо! – крикнул я, влетевши к себе во двор.

Мать, невесть откуда тут же выткалась средь двора, перепугано бросилась мне навстречу.

– Там...  В Окопе... Она ж орет!

– Кто?

– Да баба Миланья!

– О, Господи!

И вскоре мать уже бежала по шляху, на ходу снимая с себя передник и размахивая им, как страшным флагом.

Потом я увидел, как сидела она с бабой Миланьей возле нашего двора. Подкравшись поближе к калитке, я прислушался. И был очень поражен тому, как баба Миланья очень уж обыкновенным голосом спрашивала у моей матери:

– Мы с тобой у Одарки с одного пучка рассаду брали?

– Из одного, – отвечала мать.

– Вот и у меня ж пока еще ни один помидор не завязался…

– Да будь они неладны, эти помидоры, – сказала моя мать. – Сроду ни у кого рассады я не брала, всегда своей обходилась, а тут позарилась...

– Потому что всегда ж у Одарки помидоры были самыми уродными!

А вечером мать рассказывала отцу:

– Хлопцы наши примчались, всех напугали так, что теперь только и разговоров будет. И до Окопа я бегу, а сама думаю: зачем бежать, если она хоть разок не в  подушку, а на свободе выкричится... Ну, а её увидала и сразу поняла, что вроде бы как оно ее отпустило...

И действительно, больше мы не слышали ночных завываний бабы Миланьи. И уже не всматривалась она в меня со своей жуткой пристальностью. Но и заманивать к себе не переставала. А один раз зазвала она всю нашу ватагу. А мы, поглотав ее угощение, умчались на улицу так быстро, что она только и успела крикнуть:

– Да вы чистые воробьи, а не хлопцы!

И далее она уже почти как все люди свой век дожила.

Но когда я приезжал в свое село в последний раз, то с Василием Железновым мы за разговором дошагали и аж за Бугор. В ложбинку же, оставшуюся от Окопа и охраняемую все тем же густющим иван-чаем, заглядывать не решились. А всю обратную дорогу шли молча и самым скорым шагом.

Только когда жена Василия нас стала на него ругаться: «У меня курица уже стынет, а вы себе гуляете неизвестно где!», – оно само из нас улетучилось, перестало теснить нас своею хмарью.

Календарь
«  Июль 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31
Архив записей
Друзья сайта
  • Альманах "ЛитЭра"
  • Союз писателей России
  • Литературная газета
  • Конгресс литераторов Украины
  • Межрегиональный союз писателей Украины
  • Писатель в интернет-пространстве
  • Южнорусский союз писателей
  • Полоцкая ветвь
  • Днепропетровский литератор
  • Издательство "Доля"
  • Пансионат "Крымские дачи"
  • Фонд "Русский мир"
  • Сайт "Новая литература"
  • Газета"Пражский телеграф"
  • Поиск

    Copyright MyCorp © 2017Бесплатный конструктор сайтов - uCoz